Вячеслав Малафеев. Жизнь после 17 марта

Впервые после постигшей его трагедии вратарь «Зенита» и сборной России согласился поговорить о том, что пережил за это время и как собирается жить дальше.

Общаться с внешним миром после такого тяжело. Но выговориться нужно — прежде всего для того, чтобы не носить тяжелейшее горе в себе. 40 дней после гибели жены вратарь «Зенита» и сборной сохранял табу на общение с прессой и вообще любые публичные высказывания. И только когда этот срок истек, дал «добро» на беседу с корреспондентом «СЭ».

Малафеев — человек очень сильный и цельный, в чем я еще раз убедился во время нашей беседы. Давалась она непросто: ворошить только что пережитое горе — занятие ужасное. Но такова наша профессия — быть с интересными для читателя людьми не только в мгновения радости, но и в минуты печали.

Слава отвечал искренне, и в какой-то момент я поймал себя на мысли: когда подчас он говорит слишком правильные слова, ему, в отличие от многих в нашей циничной жизни, веришь. Потому что за правильными словами у него стоят и правильные дела.

ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ МУЧИЛСЯ: КАК СООБЩИТЬ ДЕТЯМ?

— Можно ли сказать, что жизнь после 17 марта, когда погибла Марина, раскололась для вас надвое: «до» и «после»?
— 18 или 20 марта я ответил бы на этот вопрос не просто утвердительно — категорично. То, что случилось, стало глубочайшим шоком. Разум отказывался понимать, что Марины больше нет, а как жить без нее? Но время действительно лечит, и, хотя сердце по-прежнему болит, жизнь берет свое. Понемногу удалось успокоиться и понять: если культивировать в себе подобные мысли, ни к чему хорошему это не приведет. Нужно жить настоящим и будущим — прежде всего для своих детей. Очень хочется вложить в них то, что мы с Мариной планировали, причем сделать это по максимуму. Да и проекты — ее, а также наши совместные — бросать нельзя. На какое-то время они ушли на второй план, но сейчас понимаю, что обязательно нужно продолжить работу: это будет лучшая память о Марине.

— После подобных потрясений многое переоцениваешь: что-то ранее важное кажется мелким, а чем-то, наоборот, начинаешь дорожить гораздо больше. С вами что-то похожее происходило?
— Со мной разное происходило. И взгляд на какие-то вещи тоже менялся — надеюсь, что в более мудрую сторону. Как бы банально это ни звучало, надо продолжать жить и идти по тому пути, который тебе предназначен, стремясь достичь на нем как можно больших высот. Уверен, что Марина хотела бы именно этого.

— Долго пришлось бороться с чувствами, чтобы заставить себя руководствоваться разумом?
— Знаете, наше восприятие мира устроено так: мозг пытается отторгнуть все, что ты не хочешь знать и видеть. Процесс этот сопровождается сильнейшими эмоциями, и перебороть их очень трудно. Но когда ты все это через себя пропустишь и подключаешь наконец мозг, приходит понимание того, что ничего уже не вернешь. Насколько возможно, успокаиваешься и приходишь в себя, хотя, конечно, воспоминания никуда не денешь.

— Представляю, как тяжело было сообщить ужасную новость детям...
— Да, это было сложнее всего. Целый день ходил и не знал, как это сделать. Говорить сразу или оставить их на ка-кое-то время в неведении? Но в их возрасте подобные вещи воспринимаются как-то проще, что ли. Хотя с Ксюшей и было сложно — ей семь лет, и она уже многое понимает. Максим же, которому пять, спросил: «Все, папа?» — и побежал дальше. Уверен, что абсолютно правильным было решение отправить детей на 10 дней с родственниками за город. Правда, когда они вернулись, дома все опять напомнило о маме, и эмоции были сильными, но все-таки не такими, как могли бы быть, не отвлеки мы их с самого начала.

НЕЛЬЗЯ ПОЗВОЛЯТЬ СЕБЯ ЖАЛЕТЬ

— Ваш жизненный уклад, имею в виду прежде всего быт, как-то поменялся?
— Отчасти да, но по большому счету все осталось по-прежнему. В бытовом плане проблем нет, поскольку мне помогают бабушка с дедушкой и нянечки, которые есть у детей. Сейчас стараюсь все свободное время, которого, к сожалению, не так много, отдавать детям. Чаще, чем раньше, вожу их в садик и школу, чаще забираю оттуда.

— Как думаете, кому сейчас больше нужно тесное общение - вам или им?
— А как это можно разделить? И им, и мне, хотя им, наверное, все-таки больше. В таком возрасте детям жизненно необходима родительская любовь. И если мамы теперь нет, значит, я должен взять на себя и ее долю. Конечно, нас окружают родственники, которые дарят тепло и заботу, но родительскую любовь, уверен, ничто заменить не может. Да и рычаги управления детьми упускать нельзя ни в коем случае.

— Оценку каких-то людей — знакомых и не очень — после 17 марта пришлось поменять?
— К счастью, все, кто мне дорог и близок, кто что-то значит в моей жизни, не дали для этого ни малейшего повода. А то, что некоторые выплескивали в газеты и интернет, — Бог им всем судья.

— Заведомая ложь, которая публиковалась в первые дни после аварии, очень задевала?
— Без комментариев. Мне абсолютно не хотелось бы копаться во всей этой грязи.

— Чья поддержка была особенно важна? Или такую трагедию в любом случае приходится переживать в одиночку?
— Переживать такое в одиночку ни в коем случае нельзя — в этом я лишний раз убедился. Как нельзя и позволять себя жалеть. Необходимо было открываться как можно больше — и для помощи, и прежде всего для общения. Пусть не сразу получалось, но я прекрасно это сознавал. В какой-то момент нужно было просто выговориться перед друзьями и близкими, которым ты можешь сказать абсолютно все, чтобы освободить душу от того, что ей мешало. Некоторые пользуются в подобных ситуациях помощью психолога, мне же вполне хватило друзей и близких.

СЛОЖНОЕ РЕШЕНИЕ ПЕРЕД «АНЖИ»

— В видеообращении на своем интернет-сайте после сорока дней со дня трагедии вы сказали, что вам очень помог футбол.
— Так и было.

— Но ведь игра на высоком уровне требует максимальной концентрации, тем более если речь идет о вратаре. Выходя на матч с «Анжи» четыре дня спустя после трагедии, не боялись, что каким-то образом можете подвести команду?
— Нет. И уверенность была не столько даже в себе, сколько в партнерах. Знал: они сделают все возможное, чтобы помочь мне.

— Кто принимал окончательное решение о вашем участии в том матче?
— Окончательное, естественно, Спаллетти. Но принял он его после того, как мы пообщались и я сказал, что готов выйти на поле.

— И все же: я видел вас за день до игры и скажу честно: даже смотреть было больно. Представляю, как непросто было принять то решение. Или все происходило на автопилоте?
— Эмоционально было действительно очень сложно. Пугала даже не сама игра, а то, что будет вокруг.

— А вокруг было очень много хорошего и доброго: игроки «Анжи» вышли в майках со словами поддержки, а уж как за вас переживал «Петровский», и говорить не надо.
— Вот этот эмоциональный накал и нужно было выдержать.

— Подробности игры помните или все было как в тумане?
— На поле все было, как обычно. С каждым касанием мяча я все больше успокаивался, и в футбольном плане матч в итоге получился рядовым. (Позволю себе маленькое отступление. Довелось прочесть в интернете мнение: мол, выйдя на тот матч, ничего особенного Слава не сделал, и не надо раздувать из мухи слона. Так может считать только тот, кто в подобной ситуации не оказывался. Мне, увы, довелось: я находился на съемках программы «Брейн-ринг» в Москве, когда в Донбассе умер мой дед. Он был не просто близким и любимым родственником, он воспитывал меня первые семь лет, и не проститься с ним было невозможно. Но для того, чтобы успеть на похороны, надо было лететь рано утром, а вечером того же дня моя команда должна была играть финальный матч цикла, бороться за чемпионство, к которому шла очень долго. Улететь — значило подставить ее. Не пожелаю злейшему врагу испытать то, что испытал я в ту страшную ночь. В итоге остался: жизнь продолжается, и живым партнерам моя помощь была нужна больше. Правда, по ходу игры этой помощи было минимум — какие ответы на вопросы можно ждать от сомнамбулы? Дело дошло до решающего раунда. Ведущий задал вопрос, который можно и нужно было брать, но пиковая ситуация сыграла злую шутку с обеими командами: за минуту ответ так и не был найден. Тогда, понимая, что это только ступор, он вопрос повторил и дал дополнительную минуту. Ответ пришел ко мне откуда-то из воздуха. Никаких мыслей до этого мгновения не было и в помине, в голове по-прежнему «звенела высокая тоска» - и вдруг... Признаюсь в том, в чем еще никому не признавался: будучи прожженным материалистом, я тем не менее до сих пор уверен в том, что ответ подсказал мне дед...

«Кто не терял друзей и близких, тот посмеется надо мной». Я же, вспоминая тот случай, как мало кто другой, понимаю, каким 21 марта было состояние Малафеева.)

И АРШАВИН, И РОДНЫЕ УБЕЖДАЛИ: В СБОРНУЮ ЕХАТЬ НАДО

— В те дни в интернете вдруг стал распространяться слух: Малафеев заканчивает с футболом. Как думаете, кому было нужно распространять подобную информацию?
— Понятия не имею. Меня самого это удивило и немного смутило. Пришлось даже прервать публичное молчание, которое взял на сорок дней, и написать в твиттере, что это полная чушь. Иначе снежный ком, который все нарастал, было не остановить. А кому нужно было? Наверное, тем, кто ищет возможность на всем, вплоть до чужого горя, заработать любые висты, в том числе и лишние посещения своих сайтов.

— Трудно далось решение сразу после похорон приехать на сбор национальной команды?
— Ехать, если честно, очень не хотелось. Терзался, потому что внутри чувствовал себя опустошенным и хотелось уединиться от внешнего мира. Но головой понимал, что это неправильно, что ехать надо. Позвонил Андрюха Аршавин, сказал, чтобы я обязательно приезжал, что замыкаться в себе ни в коем случае нельзя. Его поддержали друзья и родные: они тоже говорили, чтобы ехал. Все это помогло принять правильное решение - в пользу мозга, а не угнетенного состояния души.

— А почему считаете, что именно оно было правильным?
— Потому что весь опыт человечества показывает: в таких ситуациях надо помнить о том, что жизнь продолжается. Да и течение событий подтвердило его верность. Футбол, общение с партнерами помогли мне быстрее преодолеть жуткий стресс.

— Партнеры по клубу и сборной эффективно вас поддерживали?
— Я очень им благодарен. В такой ситуации трудно было обеим сторонам, поскольку вести себя правильно по отношению к человеку, только что пережившему огромное горе, очень непросто. Но мои партнеры вели себя именно правильно — по большому счету все было так, как нужно.

— На том сборе вы впервые после долгого перерыва вышли на поле в Катаре в форме сборной и даже с капитанской повязкой. Тот матч стал особенным?
— В какой-то степени — да, хотя он и был товарищеским. Когда долго не играешь за сборную, выйти снова на поле в ее составе всегда очень важно. Да и просто играть хотелось.

— Еще с легендарного матча с Уэльсом, когда вы дебютировали в национальной команде, у меня есть ощущение: чем больше внешние обстоятельства против вас, тем сильнее вы играете. Вспомним хотя бы выход на замену после удаления Габулова в важнейшей игре с Македонией и отраженный тут же пенальти. Я прав?
— Не думаю. Просто те случаи получили громкий резонанс ввиду необычности. А куда больше было рядовых матчей, которые дают немало пищи для анализа, но остаются в тени. Вот вышел бы я на замену в игре с македонцами без всякого пенальти и сыграл бы неплохо - разве кто-то запомнил бы ту игру и привел ее в качестве моего умения или неумения собираться?

— Хорошо, попробую зайти с другой стороны: в новейшей истории «Зенита» несколько раз возникала ситуация жесткой конкуренции между вратарями. И каждый раз ее в итоге выигрывали вы. Разве это не говорит о том, что чем сложнее, тем для Малафеева лучше?
— В плане конкуренции — безусловно. Без нее двигаться вперед очень сложно. Это хотя и банальная, но правда жизни: конкуренция полезна для сильных и убийственна для слабых. Для меня она всегда новый вызов и, как показывает практика, необходимый стимул для самосовершенстования.


КОМУ НУЖНЫ ПОРАЖЕНИЯ «ЗЕНИТА»?

— Раз уж мы заговорили о «Зените»: есть мнение, что в нынешнем сезоне вы выглядите слабее самих себя прошлогодних. Оттого, наверное, что команда осталась стопроцентно той же, а столь же сильные эмоции, как при завоевании чемпионства, сейчас не вырабатываются. Их действительно так трудно находить, когда ты уже на вершине?
— Сложный вопрос. Дело, наверное, не столько в эмоциях, хотя без них тоже никуда, а в комплексе причин. После любой победы имеет место некоторое успокоение, и практика показывает, что для встряски нужны новая кровь, новые идеи. Но сказать, что у нас сейчас нет мотивации, абсолютно неверно. Она есть всегда - спортивная, материальная, связанная с личными амбициями. Однако дело еще в том, что главная мотивация для любого футболиста - сама игра, но только если она приносит удовольствие. А для этого нужны качественное поле, хорошая погода, сильный соперник. Увы, но на старте чемпионата поля в основном были далеки от совершенства, погода только-только начала устанавливаться, а соперники чаще всего и сами против нас не играют, и нам не дают. Вот здесь-то естественная мотивация теряется и надо добавлять ее искусственно, что действительно получается не всегда. Но, уверен, уже в ближайшее время никто не станет говорить, что нынешний «Зенит» слабее прошлогоднего. Тем более что вернутся в строй травмированные игроки, которых у нас по весне было много как никогда.

— Неудачные матчи у «Зенита» в принципе случаются не так уж часто. Но ваши поражения приходятся на самые ключевые моменты и на самых принципиальных соперников — «Осер», «Твенте», ЦСКА, «Спартак»... В чем тут дело: вы не пытались как-то разобраться внутри команды?
— Наверное, так надо.

— Кому и для чего?
— Не знаю. Но никакие испытания не даются просто так. Это я вам могу сказать и из последнего личного опыта. Увы, смерть действительно непоправима, а вот все остальное преодолевать можно, а значит, нужно. Футбола без поражений не бывает. И если команда сильна, временные неудачи могут ее только закалить, дать бесценный опыт. А «Зенит» безусловно силен — и по-футбольному, и крепостью духа. Мы продолжаем двигаться вперед.

— Если перевести вопрос в конкретную плоскость: чего не хватает вашему клубу, чтобы стать в одну шеренгу с европейскими лидерами?
— Опыта. Как у каждого конкретного футболиста, так и у клуба в целом. Необходимо какое-то время повариться в пекле самых сложных матчей Лиги чемпионов, чтобы научиться быть конкурентоспособными на том уровне.

ВТОРАЯ КОМАНДА В ПИТЕРЕ? ПРАКТИЧЕСКИ НЕРЕАЛЬНО...

— Согласны с теми, кто говорит: любовь всего огромного города портит игроков «Зенита»?
— Испортить можно только того, кто сам хочет портиться. Понятно, когда позволено многое, голова может закружиться. Но нормальные люди отдают себе четкий отчет: есть какие-то грани, которые нельзя переступать. Можно получать удовольствие от славы и даже конвертировать ее в какие-то материальные блага, но соблюдая чувство меры и оставаясь человеком и спортсменом, который понимает: для того чтобы эта слава не ушла так же быстро, как и пришла, надо работать еще больше. Если ты что-то берешь, должен и что-то отдавать - это закон жизни.

— Но если бы в Питере появилась вторая футбольная команда высокого класса, «Зениту» это пошло бы на пользу?
— «Зенит» пока не обладает таким количеством болельщиков, которое было бы, что называется, чересчур. И оторвать тех, кто есть, от нашей команды очень трудно. Так что возможность, о которой вы говорите, существует, наверное, но она настолько крайне маловероятна, что не стоит и обсуждать.

— Знаю, что после матча с «Локомотивом» вы с Анюковым, как вице-капитан и капитан, встречались с президентом клуба Александром Дюковым, чтобы обсудить новую систему премиальных. О конкретных результатах беседы спрашивать не буду...
— Да я бы и не ответил — это внутреннее дело клуба.

— Понятно. Поэтому меня интересует другое: часто ли вы вообще отстаиваете интересы команды перед руководством и насколько успешно это у вас получается?
— Трудно оценивать собственные действия, но я помню, как все это было раньше, поэтому стараюсь использовать свой опыт, хотя главное лицо в этом плане — капитан, Саша Анюков, и чаще всего с начальством общается именно он. Я же только помогаю, и обычно мы всегда находим решение, устраивающее обе стороны.

— У Аршавина или Радимова такие переговоры получались лучше?
— Не могу сказать, потому что с ними на подобных беседах не присутствовал. Знал только внешнюю канву событий и конечный результат. А он бывал разным. Но задачи и цели у клуба и команды всегда оставались общими, спор мог быть только о методах их достижения. Сейчас в этом плане возможностей больше — и игровых, и организационных.

— И финансовых...
— Ждал, что вы это скажете. (Улыбается.) Но воздушных замков у нас никто не строит, и каждая палка имеет два конца. Все хорошо и просто только тогда, когда команда побеждает. А вот после проигрышей иногда встает вполне резонный вопрос: а за что мы вам платим большие деньги?

— Несмотря на натужный старт, понятно, что «Зенит» нацелен только на первое место в российском чемпионате. А кого вы сами считаете главным конкурентом?
— Этот чемпионат крайне необычен потому, что в нем не 30, а 44 матча. И каждый может дать три очка. Стратегический подход в известной степени меняется, и говорить что-то конкретное уже сегодня крайне рано. Понятно, что терять очки ни в коем случае нельзя, но столь же понятно, что решающие матчи еще впереди.


СЫН ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДЕТ ЗАНИМАТЬСЯ ФУТБОЛОМ

— У вас лично есть какая-то до сих пор не сбывшаяся футбольная мечта?
— Если даже и есть, говорить о ней вслух не буду.

— 32 года - возраст для вратаря совсем не критический, но о том, что будет после футбольной карьеры, думать он, наверное, уже заставляет?
— Думать-то заставляет, но говорить о том, что будет завтра или даже послезавтра, смысла нет. Есть возможности, скажем так, консервативные, есть более рискованные, есть уже существующие бизнес-проекты, которые можно развивать, могут появиться и новые идеи.

— Что вам больше по душе?
— Я стараюсь никогда не складывать все яйца в одну корзину. Поэтому возможны варианты.

— То, что вы вслед за английским стали изучать и испанский, связано как раз с этими вариантами?
— Нет, здесь все гораздо более прозаично: у меня есть квартира в Испании, на средиземноморском побережье, куда мы каждый год ездим на отдых. И невозможность объясниться там с окружающими, а по-английски испанцы практически не говорят, сильно раздражает. Вот я и взялся еще за один язык, тем более что он один из самых распространенных в мире.

— Может, и китайский в планах значится - он-то вообще первый?
— Упаси боже! Если только бизнес вдруг вынудит, но я бы этого не хотел.

— Кем бы вы хотели видеть своих детей и как стремитесь их воспитывать?
— Главная моя цель — дать им хорошее образование, причем российское. Как бы его ни ругали, как бы ни говорили, что за границей учиться лучше, но я считаю, что образование надо получать там, где ты будешь жить, чтобы быть полностью в реалиях этой жизни. Пока мои дети не могут выбирать будущее место обитания, я исхожу из того, что оно будет на родине. Хотя постараюсь предоставить им возможность самого широкого выбора — как в плане профессии, так и в плане дороги в мир, для чего обязательно, кстати, пригодятся и английский, и испанский языки, в изучении которых буду обязательно детям помогать. (Улыбается.)

— Вы строгий отец?
— Скорее добрый, но когда надо, могу быть и строгим, и даже очень строгим. Действую обычно по ситуации, стараясь давать детям максимальную свободу выбора уже сейчас. Категорично что-то заставляю делать только в тех случаях, когда весь мой опыт говорит: это стопроцентно необходимо.

— Обычно роли доброго и злого следователя распределяются между родителями. Сейчас, когда мамы не стало, вы добавили в строгости или наоборот?
— По отношению к детям почти ничего не поменялось, а вот в жизни, замечаю, стал значительно жестче.

— Хотели бы, чтобы Максим стал футболистом?
— Футболом он безусловно заниматься будет — и не только потому, что он мой сын, а потому, что это вид спорта номер один в нашей стране. А вот станет ли профессиональным футболистом — решит уже сам.